Выступление Сергея Лаврова на пресс-конференции по итогам недели высокого уровня 80-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2025 года, в котором он затронул тему курдского вопроса, представляет собой не просто оперативную реакцию на текущие события, а отражение глубоко укоренившейся внешнеполитической доктрины России — подхода, сформированного ещё при Евгении Примакове и сохранённого в преемственной линии российской дипломатии. Эта позиция основана на принципах территориальной целостности государств, приоритета стабильности над трансформацией и стратегического выбора в пользу центров власти, а не этнических движений, даже если те обоснованно заявляют о своих правах.

Комментируя возобновление нефтяного соглашения между Багдадом и Эрбилем, Лавров подчеркнул: «То, что вновь была достигнута договоренность по нефти между Багдадом и Эрбилем, это означает только одно — курды и арабы в Ираке могут договариваться. Мы этому очень рады». Это заявление звучит как одобрение внутригосударственного компромисса, но за ним стоит гораздо более широкая концепция: Россия не заинтересована в эскалации конфликтов, особенно в регионе, который и так перегружен войнами. В отличие от палестинского вопроса, где Москва исторически выступала в роли защитника права национального самоопределения, курдский вопрос рассматривается иначе — как внутреннее дело суверенных государств: Ирака, Сирии, Турции и Ирана.

Лавров прямо указал на эту разницу, хотя и без прямых сравнений: «Мы удовлетворены тем, что у курдов и центральных властей налаживаются дела. Мы не хотим, чтобы курдская проблема взорвалась». Далее он развивает мысль: «Учитывая проживание большого числа курдов в целом ряде стран этого региона, есть желающие эту курдскую проблему взорвать. Но Ближний Восток еще одного такого крупного взрыва уже может и не выдержать». Эти слова — не просто предостережение, а программное заявление: Россия видит в курдском вопросе потенциальный детонатор регионального коллапса. Поэтому её политика направлена не на поддержку автономии или независимости, а на умиротворение, диалог и сохранение существующих государственных структур.

Этот подход напрямую восходит к политике Евгения Примакова, который в 1990-е и начале 2000-х годов формировал многополярную внешнюю стратегию России, опираясь на союзы с арабскими государствами. Для него Ближний Восток был ареной борьбы за справедливый миропорядок, где ключевым моральным и политическим вопросом была Палестина. В одном из интервью он заявил: «Палестина — это не просто территориальный спор. Это моральный вопрос, вопрос исторической справедливости. Арабский мир имеет право на то, чтобы международное сообщество не закрывало глаза на оккупацию». Однако о курдах он говорил иначе. В закрытых кругах дипломатов известны его высказывания: «Поддержка курдов — это путь к фрагментации региона, а не к миру», и «мы не можем помогать тем, кто разрушает государства, с которыми сами хотим сотрудничать».

Примаков ясно понимал геополитические последствия. Он считал, что попытки создания курдского государства могут вызвать цепную реакцию: «Если сегодня признаем курдов в Ираке, завтра потребуют своего признание курды в Турции, послезавтра — в Сирии и Иране. Границы начнут пересматривать все. А где это закончится? В хаосе, в новой войне, в которой не будет победителей». Эта установка легла в основу долгосрочной позиции Москвы: непризнание сепаратизма, даже если он выражается мирными средствами. В 1999 году, будучи министром иностранных дел, Примаков официально заявил: «Мы не будем способствовать отделению любой части Ирака. Территориальная целостность суверенных государств — священна. Даже если внутри этих государств есть этнические или религиозные напряжения, решать их должны сами народы, но без расчленения стран».

Именно эта логика объясняет, почему Кремль до сих пор последовательно использует термин «Курдский автономный район» (КАР), а не признанное в конституции Ирака название «Регион Курдистан». Это не бюрократическая случайность, а политический символ. Название «КАР» восходит к временам Саддама Хусейна, когда автономия курдов была результатом уступки центральной власти, а не признания национального права. Таким образом, Россия демонстрирует: она признаёт курдов как часть Ирака, но не как субъект международных отношений. Только турецкие власти идут дальше, называя Южный Курдистан «Автономным регионом Северного Ирака» — ещё более нейтральное и деидеологизированное обозначение.

Примаков, будучи человеком с глубоким знанием арабской культуры и политики, всегда подчёркивал необходимость «говорить с арабским миром на одном языке». В одной из своих аналитических статей он писал: «Россия должна быть не просто наблюдателем, а участником ближневосточных процессов. Но чтобы нас слышали, мы должны уважать тех, с кем говорим. А они — арабские лидеры — видят в курдском национализме вызов своему единству. Мы не можем быть со всеми сразу». Этот тезис стал руководством к действию: выбор сделан в пользу государств, а не наций, в пользу стабильности, а не реформ.

Сегодня Сергей Лавров продолжает эту линию, когда говорит: «Без налаживания диалога и без выработки национального согласия в странах региона, в том числе в тех странах, где есть курды, будь то Ирак, Сирия или Иран, они будут просто разваливаться». А где курды Турции? Это не просто анализ — это предупреждение. Он не отрицает право на самоопределение, но ставит перед ним условие: «Наверное, кто-то скажет, что это право нации на самоопределение. Но у вас же нет войны, поэтому договариваться в этих условиях можно. Эрбиль и Багдад это доказали, и мы активно поддерживаем этот процесс».

Таким образом, позиция России — это не равнодушие, а осознанная стратегия. Она основана на реалистическом расчёте: поддерживать диалог, но не легитимировать сепаратизм; сотрудничать с курдскими структурами, но только в рамках признания Багдада, Дамаска или Тегерана как центров власти. Россия поддерживает контакты с руководством Курдского автономного района, как отметил Лавров, и ценит их роль в борьбе с терроризмом, особенно в Сирии. Однако эти связи остаются прагматичными, не переходя в плоскость политической поддержки независимости.

В этом контексте становится понятной невысказанная, но очевидная разница между Палестиной и Курдистаном. Палестина — это вопрос колониального наследия, оккупации, международного права и морали. Курдистан — это вопрос внутреннего устройства государств, риска фрагментации и геополитических интересов. Как сказал бы Примаков, «Палестина — одно, а Курдистан — другое», даже если эти слова не были записаны дословно.

Лавров, повторяя идеи о недопустимости «взрыва курдской проблемы», продолжает курс, заданный его предшественником: мир важнее перемен, стабильность дороже справедливости, а интересы государств — выше требований наций. И в этом — суть примаковской школы российской дипломатии: мир ценен не столько своей справедливостью, сколько своей устойчивостью. А курдский вопрос, каким бы трагичным он ни был для самого народа, остаётся, с точки зрения этой школы, «внутренним делом», которое нельзя выносить на уровень международного признания — иначе можно «взорвать» всё, что держится на хрупком равновесии.

Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов публикуемых материалов.